Сайт студенческого сообщества ЕГУ

Владимир Фурс: критическое мышление сегодня

Владимир Фурс: критическое мышление сегодня

Памяти Владимира Фурса – ранее не публиковавшийся текст его публичной лекции "Критическое мышление сегодня": "Теоретики, ну скажите же, что изменить! Мы готовы бросать бутылки с коктейлем Молотова, но не знаем, в кого! Нам нужны ориентиры!".

Два года назад, 4 июня 2009 г., не стало Владимира Фурса. Отдать долг памяти этому беларусскому философу и социальному теоретику, а также учителю многих молодых беларусских философов нам хотелось бы публикацией его ранее не издававшейся публичной лекции.

Эта лекция была прочитана Владимиром Фурсом в ЕГУ 19 декабря 2007 г. в рамках цикла лекций «Studium Generale» и расшифрована и подготовлена к печати одним из его учеников, Андреем Роленком. В настоящий момент в ЕГУ готовится к изданию собрание сочинений Владимира Фурса.

Критическое мышление сегодня

Публичная лекция профессора Владимира Фурса

Прежде всего, я хотел бы сделать два комментария по поводу обозначения моего статуса в плакате и по поводу названия. Была такая занятная опечатка в указании моей учебной степени – «филоЗофских наук». Но Фрейд нас научил тому, что опечатки, описки, обмолвки неслучайны. Мне глубоко приятна эта опечатка, потому что она мне напоминает слово «бесовских наук». Этот как бы симбиоз философического и бесовского – это то, что позволяет практиковать философию как нечто, не впадающее слишком сильно в схоластику, но содержащее в себе живое и провоцирующее начало.

Второе – по поводу названия – я предварительно заявил что-то вроде «критической теории сегодня», но организаторы сказали, что это, может быть, как-то слишком много теории и было бы лучше, если бы значилось просто «критическое мышление сегодня». Но с одной стороны такая формулировка является слишком общей, потому что известно, что, допустим, в американских университетах читается курс «Логика и критическое мышление» и здесь под критическим мышлением имеется в виду просто способность идентифицировать некоторые единицы смысла и занимать к ним какое-то осмысленное и аргументированное отношение. Ясно, что критическое мышление не в этом смысле меня интересует, и я способен его представлять. В любом случае я бы преимущественно обратился к рассмотрению современной социальной критики или социального критического мышления: необязательно в теоретической форме, может быть, в единстве относительно такой высокой теории и вполне практических, бытовых проекций/применений.

Если начинать наше прояснение относительно критической, социально окрашенной критической установки сегодня, то следует, прежде всего, оговорить, что само выражение, сам эпитет «критическая»/«критический» в интеллектуальной культуре, восходящей к Просвещению, может выступать просто признаком такого положительного валидирования (критический – значит, хороший), не неся при этом какой-то специальной смысловой нагрузки. Добавление эпитета «критический» к какому-либо делу может быть просто средством привлечения какого-то дополнительного внимания и средством выделиться среди других, некритических проектов и начинаний. В этом смысле если некто, например я, называю себя «критическим», то тем самым я уже помещаю себя в символические иерархии выше остальных, некритических, то есть наивных и так далее. Следовательно, в широком смысле слова, эпитет «критическая» может не значить практически ничего, кроме стремления выделиться.

Если обращаться к современному социально-научному знанию, то можно, наверное, констатировать весьма значительное умножение, разрастание различных форм критического анализа или критических дискурсов. Это может быть критика капитализма, это может быть критика модерна, это может быть критика патриархальной организации семьи, это может быть критика господства Запада над всем остальным миром и так далее.

Ныне в социально-гуманитарном знании мы сталкиваемся с довольно неопределенной дискурсивной туманностью критики.

Эти многообразные формы критического дискурса не образуют никакого, собственно говоря, единства и не сплетаются ни в какую общую теорию или исследовательскую программу. Скорее, их возникновение является свидетельством того, что в современном социально-гуманитарном знании происходят серьезные перестройки. В частности, обнаруживается, что знание может выступать и фактически выступает формой власти, формой символической власти, и поэтому исследователь должен заботиться не только о получении достоверных результатов, но и о прояснении социального контекста и политических импликаций того знания, которое он вырабатывает. При том, что в современном социально-гуманитарном знании можно действительно констатировать расцвет, бурное развитие многообразных критических дискурсов, очень трудно говорить о приведении [их] в какое-то единство, в какую-то связанность. Достаточно проблематично [ответить], возможна ли сегодня критическая теория как относительно связанный комплекс знаний, как нечто относительно целостное, внутреннее.

Критика, коль скоро она выступает как социально окрашенная, социально определенная, как правило, ассоциируется с политическими проектами. В традиции социально-критического мышления подчеркивается единство теории и практики. Критическая теория – это не просто знание, которое претендует на объяснение некоторой предметной области. Критическая теория – это, скорее, такой способ теоретизации, то есть понимания вещей, из которого следуют определенные ориентиры (если не руководство, то хотя бы ориентиры) для действия. Признавая важность и неизбежное присутствие этого единства политической праксеологии у социально-критического мышления, следует учитывать и возможность различной степени жесткости, плотности связей теории и практики в рамках социально-критического мышления: не всегда и не обязательно социальная критика предполагает некоторое революционное практическое действие, практическое действие по изменению наличного положения вещей.

Видимо, можно навскидку выделить три типа социальной критики, которые различаются степенью «тяжести» практических последствий.

Первый тип – социальная критика, которая осмысленно солидаризируется с политическими проектами (естественно, с левыми политическими проектами). В данном случае действительно можно говорить о каком-то альянсе теории и практики, социальной философии и преобразующего действия. Такой вариант был представлен, прежде всего, в единстве классического марксизма и рабочего движения.

Второй, более типичный и распространенный вариант связи теории и практики, – это такой вариант, при котором социально-критическая позиция выступает, скорее, самостоятельной формой практики, то есть теория сама может быть формой практики, коль скоро теоретик, так сказать, участвует в публичном дискурсе, в публичных дискуссиях и в своих интерпретациях подвергает сомнению, разоблачению некоторые преобладающие в культуре, в обществе толкования, схемы восприятия, оценки и так далее. Данный второй тип – это критическая теория или социальная критика как выражение позиции так называемых критических интеллектуалов, как правило, подвергающих критике изъяны, теневые стороны либеральной демократии, выступающих на стороне различных социальных групп, занимающих какое-то ущемленное положение в наличном общественном порядке.

И наконец, третья версия единства теории и практики. Здесь практика представлена еще редуцированно (как крылья превращаются в плавники у рыб). В данном третьем типе социальной критики критика выступает по существу иным обозначением более углубленного исследования, то есть критика наличного положения дел – это, скорее, эвристический прием для понимания того, как на самом деле устроена социальная жизнь общества. В такой версии социальная критика может вообще собственно не иметь никаких политических импликаций.

Но в любом случае, если говорить о какой-то общей установке социально-критического анализа, которая просматривается во всех трех типах и которая со времен классического марксизма характеризует данную традицию критической теории, то одной фразой – это, наверное, установка на разоблачение наличного общественного положения дел, которое представляется естественным, в качестве скрытого порядка господства. Основное усилие, основной исследовательский ход социальной критики – это показать, что в том, что обычно выступает, воспринимается как естественные условия человеческого общежития, на самом деле присутствует исторический генезис и политическая мотивация, и порядок, который заявляется как общечеловеческий, на самом деле есть чей-то и на самом деле связан преимущественно с какой-то частичной социальной силой.

В самом деле, если постараться освободить социально-критическую теорию (как бы отмыслить социально-критическую теорию) от исторических, личных особенностей ее воплощения, от различных ее вариантов, то, наверное, мы увидим именно это усилие денатурализации – узнать историю там, где в обществе есть нечто природное или квази-природное.

И в этом смысле критическая теория или социально-критическое мышление всегда открывает определенную перспективу человеческого действия, изменяющего то, что есть.

Здесь мы приблизились к трудному пункту. Дело в том, что традиционно социальная критика действительно ориентировалась на определенное проектирование, изменение наличного положения дел, то есть на обозначение некоторого будущего состояния общества, в котором наличные язвы, патологии, конфликты, противоречия будут счастливо преодолены. И предполагалось, что посредством некоторого разумно организованного коллективного политического действия это будущее может быть достигнуто. В современном социально-критическом мышлении изменяется отношение со временем или, может быть, изменяется отношение с будущим и настоящим. Современная социальная критика (с учетом печальных уроков ХХ века) нарочито (специально, подчеркнуто) воздерживается от того, чтобы быть той или иной теорией истории, предсказывающей будущее, от того, чтобы ориентировать действия людей к какому-то лучшему будущему.

Насколько я могу судить, лейтмотивом современной социальной критики является идея неколонизируемости будущего: историю отпустили на волю, ее не нужно и нельзя делать, она идет своим чередом, и всякие попытки ее делать, вершить суд истории вызывают такой груз непреднамеренных последствий, которые значительно перевешивают полученные положительные результаты. Это значит, что социальная критика не способна сказать людям, куда им надо идти, в каком направлении, руководствуясь какими целями. Сказанное может быть обескураживающим, потому что ведь всякая социальная критика – она критика потому и постольку, поскольку (или почему и постольку) она способна противопоставить наличным общественным патологиям некоторое идеальное состояние, надлежащее состояние общества. Более того, сама критика становится возможной только при том условии, что критик имеет некоторое представление о должном, о таком положении дел, которого нет сейчас.

Трудность выглядит изрядной, однако же не неразрешимой. Современной социальной критике присущ примерно следующий ход мысли: прежний нормативный образец или прежний идеальный образ общественного состояния опознается как утопия, то есть это будущее, которого не будет никогда, и следует понимать его всего лишь как тот нормативный масштаб, в свете которого мы можем опознавать, вскрывать, анализировать наличные общественные патологии. Из социальной критики можно и, наверное, нужно извлекать определенные практические следствия, но действия по подсказкам социальной критики не ведут к некому счастливому состоянию, к счастливому будущему. В лучшем случае они ведут к преодолению, к уменьшению имеющихся проблем, но порождают новые.

2008_1.jpg

В этом смысле современная социальная критика намного более сдержанна в своих притязаниях, и вот эта скромность может отвратить очень многих ее потенциальных приверженцев, которые хотят что-то сделать, хотят что-то изменить. Они говорят: «Теоретики, ну скажите же, что изменить! Мы готовы бросать бутылки с коктейлем Молотова, но не знаем, в кого! Нам нужны ориентиры!» А критические теоретики, стыдливо потупив глаза, говорят: «Ну, бросайте в кого-нибудь! Но мы не можем подсказать, в кого. Мы можем сказать, что вот это и вот это плохо, но мы не можем сказать, что если вы бросите бутылку вот в этого злодея, то станет лучше».

Если социально-критическое мышление таким образом обманывает ожидания сторонников решительного действия и улучшения общественного положения путем решительного искоренения социального зла, то сразу возникает вопрос: а в чем, собственно говоря, ее польза, какой толк от нее? Собственно говоря, можно привести много аргументов в пользу того, что социально-критическое мышление, даже перестав создавать учебники по революции, вместе с тем остается стоящим делом, значимым занятием, но я ограничусь двумя аспектами этого мышления, которые мне представляются значимыми для всех.

Социальная критика или установка социальной критики оказывается очень созвучной нынешнему опыту социальной жизни (с ее неровным ритмом, с характеризующей ее неровностью развития, с колоссальным уровнем неопределенности и, тем более, непредопределенности), или социально-критическое мышление очень созвучно и может быть очень перспективным в рамках «нового мирового беспорядка», в котором оказывается современный человек. И в этих условиях, в этих контекстах социально-критическое мышление – это не столько критика государственного деспотизма или несправедливой эксплуатации или чего-либо в этом роде. Скорее, социальная критика выступает средством выявления за наличными общественными формами скрытых возможностей, выявления в социальной действительности толщи потенциального. Действительность, как научил нас старик Гегель, не сводится к фактически наличному, к тому, что просто есть; действительность – это единство наличного и возможного. Но эти возможности, эту потенциальность еще нужно разглядеть, обычно она не видна. И тогда социально-критическое мышление выступает средством развития нашего понимания социального мира, но также средством развития нашей восприимчивости к скрытым возможностям. Социально-критическое мышление, работая в этом направлении, способно выводить из интеллектуальных тупиков, в которые заводит зашоренность привычными категориальными схемами, приверженность традиционным святыням и так далее.

Второе возможное применение или второй аспект значимости социально-критического мышления – это то, что связано с опытом хорошей жизни. В современной социально-критической теории довольно хорошо и по-разному проанализированы те механизмы и формы господства, которые не связаны с использованием насилия, с подавлением одним общественным классом другого, а которые действуют тихо, незаметно, бескровно и очень результативно и которые связаны с формированием человеческой субъективности. Коварство этих форм общественного господства в том, что их продукт (индивидуум) мнит себя вполне свободным, рациональным, сознательно действующим существом и, как правило, счастливым. Есть много описаний механизмов скрытых форм господства, их работы. В частности, одно из них, на которое я сошлюсь, принадлежит Луи Альтюссеру: это господство или идеология действует по модели «оклика» и следующего за ним признания. Альтюссер приводит в качестве бытового примера оклик полицейским прохожего на улице: «Эй, ты, там!». Прохожий оборачивается и, обернувшись, признает себя тем, кем он подразумевался в оклике. Вот примерно так, с точки зрения Альтюссера, работает всякий идеологический аппарат.

Это значит, что идеологический аппарат не сводится к примитивной пропаганде, к навязыванию некоторых ценностей, идеологический аппарат действует намного хитрее, он окликает: «Эй, добропорядочный гражданин!», «Эй, любитель свободы!», «Эй, патриот своей родины!», «Эй, настоящий ученый!». И, откликаясь, индивид превращается в смоделированного субъекта: наряду с признанием той или иной ценности, того или иного имени, которым он был окликнут, принимает и шлейф связанных с ним значений, которые подразумеваются властью.

В этой связи социально-критическое мышление способно сделать индивидуума более чутким и восприимчивым к различного рода захватам воли, к различного рода вменениям: «Ты за свободу? – Тогда становись в наши ряды!», «Ты, патриот своей родины? – Тогда становись в наши ряды, работай на благо». Какая должна быть реакция? «Постойте-постойте, давайте разберемся». А непосредственная реакция: «Да, я, конечно, за свободу и я с вами». «Да, конечно, я патриот, я работаю». Подобного рода идеологические внушения и идеологические моделирования человеческой субъективности могут быть различными, богатыми, разнообразными. Социально-критическое мышление, сообщая о наличии таких коварных механизмов господства, подавления, безусловно, полностью не оберегает от их воздействия, но по крайней мере внушает осмотрительность и осторожность в индивидуальных реакциях на те или иные способы вовлечь индивида в какое-то общее дело.

По-видимому, социально-критическое мышление не способно указать человечеству дорогу к счастью (что ж делать…), но социально-критическое мышление может быть хорошим средством, хорошим подспорьем в нелегком труде свободы.

Быть свободным очень легко и бесконечно трудно. Быть свободным легко, потому что для этого достаточно некоторой безоглядности и решительности.

Перефразируя Пруткова, можно сформулировать такой афоризм: если хочешь быть свободным, будь им. Но быть свободным и бесконечно трудно, потому что зачастую то, что воспринимается действующим свободно и его совершенно самостоятельные действия – это действия марионетки, которую двигают за нитки, о которых она понятия не имеет. И поэтому труд свободы или усилие быть свободным предполагает долгую (наверное, не имеющую завершения) работу по выявлению тех форм захвата нашей субъективности, с которыми мы не согласились бы.

Социально-критическое мышление, повторюсь, не способно прочертить положительные ориентиры действия, но оно, по крайней мере, может уберечь от приверженности ложным идолам. Оно, по крайней мере, может показать, что очень многие аксиомы, очень многие представления, которые кажутся нам, мыслятся нами как устои самого разума, как совершенно непреложные устои человеческого существования, как завоевание мировой цивилизации, на самом деле в той или иной степени подчиняют нас и, исторически возникнув, не являются и обладающими вечной значимостью.

Итак, второй аргумент за социально-критическое мышление, которое не способно уже указать человечеству путь к светлому будущему, – это то, что это мышление не только способствует хорошему пониманию социального мира, в котором мы живем, и скрытых в нем возможностей, но и способствует тому, чтобы мы практически выступали как свободные люди. И возникает вопрос о том, что в числе прочего является условиями развития такого социально-критического мышления (может, не в теоретической форме, а в форме таких как бы полевых правил стрельбы)?

Прежде всего, я хотел бы подчеркнуть важность опыта мобильности. Это что-то бесконечно важное, на самом деле. Если человек долго живет в какой-то привычной социальной среде, малоподвижен, то он естественным образом привыкает к тому, что то, что есть, то, как есть, – это нормально, это естественно, и в общем-то не может представить ничего иного. Опыт мобильности, выводя за пределы тех или иных замкнутых мирков, позволяет не воспринимать свойство любого из миров в качестве чего-то окончательного, естественного. Можно так, можно так, можно эдак… И зная это, зная эту изменчивость и вариативность форм жизни, планируя ту форму жизни, которая была бы приемлемой и уместной для нас, мы будем руководствоваться этими сравнениями и рациональными критериями. Слишком продолжительная оседлость губит души, поэтому мобильность позитивна.

Второй путь к тому, чтобы культивировать, развивать в себе социально-критическую установку (ее неизбежность, необходимость и продолжительность) связан с тем, что очень часто критика выступает следствием невежества: просто человек нечто не приемлет в силу того, что плохо образован, не очень осведомлен. Решительность и безоглядность критики, – как правило, признак слабости и неразвитой системы координат. Огульность критики – как правило, признак того, что она малосодержательна. Я не уверен, что можно говорить о какой-то зависимости между размахом, радикальностью, огульностью критики и степенью невежества критикующего, но в любом случае какая-то такая связь просматривается. А если человек невежественный, то это значит, что на самом деле его живут, то есть он не является действительным творцом своих поступков и мыслей, он следует каким-то унаследованным, внушенным, навязанным, подсказанным и так далее ходам мысли и действия.

Из обозначенного мною второго пути можно извлечь следующий вывод: для того чтобы развить в себе социально-критическое мышление, способность к нему в зрелых формах, необходимо учиться, учиться и еще раз учиться. А интегральный вывод – учиться в ЕГУ.

furs_sm.jpg

2007_6.jpg

2009_3.jpg

2009_6.jpg

Источник: сайт НОВАЯ ЭЎРОПА

КОММЕНТИРОВАТЬ ЧЕРЕЗ ФЕЙСБУК

Premium Drupal Themes by Adaptivethemes